Paul Rain

Скользкий звонок и тихий игривый голос в шуршащей трубке: “Найди меня. Как ты думаешь, где я и что сейчас делаю?”. Искристые нотки ее голоса пробежались мурашками по его рукам и спине. Дрожа в прокуренной телефонной будке, он по ее интонации пытался найти эту горящую точку в проклятом, чертовски гнилом, туманном, унылом городе, мигающую красную точку ее похоти. Обрывки фраз, подсказки, всего несколько считанных секунд, и гудки, бесконечные, отсчитывающие утекающее время. Где она? Где ее искать? А этот смешок в конце, он боялся и понимал, что может значить этот смешок, но все же задавал себе вопрос - что это он? Отрывки ее нежного тела, словно под вспышками фотокамер, а потом вновь темнота и лишь силуэт. Что делать? Этот вопрос прозвучал лишь эхом у него в мозгу. Каждая лишняя секунда - это новое прикосновение. Других рук, чужих, и не одних. Что это? Сколько их? Ему было плевать на последствия, не пугали ни 20 лет заключения, ни даже пожизненное. Для него она никогда не одевалась так красиво и сексуально, как сейчас для них. Но сейчас для него она - самая сексуальная женщина во Вселенной. Темная, дикая, максимально раскрепощенная, слегка пьяная, но желающая понимать все, что происходит, более того - отдавать себе отчет, и даже управлять. Контролировать сквозь подчинение. Еще один укол. И таких десятки, сотни, тысячи - мелких, и точно в сердце. Он расправится с ней в самом конце, он заставит ее смотреть на чужую боль, предвкушая собственную, а потом вердикт - состояние аффекта.

Утробный рык неумолимой V-образной “восьмерки”, гул пролетающих мимо машин, а он, будто в забытье, будто поневоле, жмет на гашетку, заставляя спидометр переваливать за “сотню”. “Я найду ее, я найду тебя шаловливое исчадие”. Он вторил про себя что-то невнятное, дабы забить мозг монотонным бурчанием одной и той же фразы: “Ничего не будет, ничего не будет”. Ветер, спускающийся в город вечер, блики, звуки, голоса - все смешалось воедино, но было уже плевать. Плевать на последствия. Что это? Фары впереди идущих машин? Размытые огоньки или ее грудь, голодными губами сжимаемая, под натиском грубой неотесанной силы? Жаждущая быть испитой до дна, быть уничтоженной и вновь возрожденной. Стонущая от боли и наслаждающаяся, она сильнее любого чудовища, даже не одного. Она испьет их до дна и выплюнет косточки, глупые грубые волосатые волки, вы и понятия не имеете, что вам уготовлено. Вас даже убивать не надо, щенки. 

Старушка Европа, в самом своем апогее, салют фонтаном, так мы встречаем смерть. Зонты, чистые улочки, на кожаном пассажирском сидении полузакрытая бутылка, льется сок, деревянный запах, хоть поджигай. Звуки смешиваются со смехом все сильнее, прибавляя рейверс, отдающий в ушах. Дикое желание колотится в груди все громче: наказать, наказать ее за все шалости и врожденный садизм, извлечь его с корнем, но сердце, изломленное, умирает - она не успокоится никогда. Хищница, дикая с шипами, лезвием режет сердце за сердцем, а они и рады стараться, до последней капли крови верны своей Богине. Скользкая улыбка, сколько крови было пролито ради этой хищной похотливой улыбки, полной безумия и ненасытности? Восторженный визг и горящие огоньки под острыми карими бровями, блеск губ. Умирая, отдавать последнее - так бессмысленно и так неизбежно. 

Вспышка. Вопль и ряд выстрелов. Пахнет порохом и сексом. Разбросанные кожанные “игрушки”, ошейник, стулья. Серый пух редко-стиранных отельных подушек, сколько продажной помады они перенюхали, сколько грешной слюны впитали? Семь тел. И еще одна пуля в заряде. Минутная молитва. Пустой магазин. Дыхание застыло, и вдруг, молчание…Молчание…Тихо, тихо, моя хорошая. Тишина…

Бах! И больное воображение навеки в сон, в темноту. Глупец, там мучения вряд ли закончатся, но кто станет пересекать порог и наблюдать за ними, обрекший себя на вечное заключение в тюрьме, куда не пускают посетителей? Восемь горящих тел, изнывающих от жгучих языков. Нет, это уже не наказание, и даже не испытание. Это награда! Заслуженная награда - по поступкам, по мыслям и по картинкам в больном изнывающем мозгу.

Очнись. Гул в ушах. Помятая простынь. “Сколько несказанных слов, сколько неиспитых поцелуев нам осталось?”. Так начнется его письмо той самой, единственной, дьяволу в ангельском обличии. Кто она, где она? Есть ли она еще это на этой земле, была ли когда? Он все бы отдал, чтобы узнать это, вдохнуть ее волосы и пронзить ее глазами, по глазам ведь сразу скажешь. Но память затмилась вспышкой. Тем последним восьмым боем из дула.